12. - возвращение в город
— Я готова. — Немного взбодрившись, обращаюсь к старику.
Двор пронизан тишиной. Ветер после грозы давно утих, но морозность воздуха всё ещё покрывает мурашками тело. Гастону тяжело подниматься по разваленным ступеням и идти в горку. Он всегда полагается на толстую опорную палку, шепча что-то себе под нос. Изредка я поглядываю на него, точнее на его мелкие наросты на коже. Словно большие бородавки или мозоли оковали всё его лицо. Сухая кожа шелушится, а тонкие ноги трясутся каждый раз, как только он слегка убирает свою трость, чтобы остановиться и передохнуть.
— Как Итан стал управляющим целого цирка? — нарушаю я молчание.
— Он не стал, всегда им был.
— Давно вы живёте в цирке?
— Я дольше самого Итана. Около десяти мне было, когда цирк стал моей семьёй.
— А остальные?
— У каждого здесь своя история, Сильвия. — Отвечает он глубоко вздохнув. — Государство принимает нас, но не даёт никакой защиты. Когда Итан вернулся и объединил нас, мы были падалью для обычного народа. Всем интересно посмотреть, как я буду смешно пытаться встать со своим горбом. Они толкали меня ногами, чтобы я падал, а затем пинали, чтобы вставал. Это продолжалось долго, но в конце концов им наскучивало, и они просто уходили.
Его ясно-голубые глаза едва видно из-за глубоких морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавших сильные душевные беспокойства. Но в улыбке его виднеется что-то детское...
— Наш мир, Сильвия, это общество болеющих скукой, тщеславием и жадностью. Люди приходят на шоу цирка Боттичелли в надежде убить время. Как только они выходят за стены шатра, тут же пытаются это время сберечь. — Рассуждает Гастон, медленно ковыляя по сырой щебёнке.
— И тогда вы решили создать цирк и зарабатывать на усмешках?
— Нет, дитя. Итан воссоздал этот цирк. Он продумал каждую мелочь, защитил нас, дал жизнь. Мы больше не нуждаемся в людях и деньгах, у нас есть семья, но без Итана всё бы рухнуло уже давным-давно.
— Тогда зачем вам выступать? И почему... — Я замолкаю, рассматривая одежду на себе.
— Итану нужны деньги, чтобы кормить, одевать и греть нас в зимние стужи, но платить нам не нужно. Нас не пускают даже в церкви, чего уж говорить о магазинах. Лишь некоторые торговцы пускают нас и то, благодаря Итану. А вещи, что на тебе, — он тычет тростью в грязную клёш моих штанов, — тебе нужны, чтобы выйти в город.
— Я уже была в городе, когда... когда приехала. — Заикаюсь я.
— И как тебя встретили жители? — спрашивает Гастон, по-доброму смеясь.
— Там, откуда я приехала встречают по одежде, но провожают точно не по уму. — Вдаюсь я в подробности. — Но моя мама всегда говорила мне, что душевные разговоры люди заводят по ночам, когда темно. Лишь тогда мы отличаемся друг от друга по-настоящему, в момент, когда разные души сливаются под ночным полотном.
Я резко замолкаю.
— Отбрось грусть, дитя. Ты беглянка, смело сбежавшая из пансионата. Дашь волю слабости, и не заметишь, как ей воспользуются офицеры в фуражках. Плачь ночью, когда не видят и кричи в подушку, когда не слышат, а утром выходи, укрыв сердце каменным футляром. — Заканчивает мысль Гастон, болезненно кашляя.
— Ты не похож на того, кто прячет сердце в каменном футляре.
В ответ он хрипло смеётся.
— В моменты слабости я молюсь про себя или вслух. Я родился уродом, вырос уродом, но жизнь прожил человеческую. Сейчас удобно не верить в силы небес, но как только жизнь преподносит голод, болезни и предательства – мы тут же поднимаем головы вверх, прося помощи у небес.
— Я не знаю молитв. — Признаюсь я.
— А разве нужно заучивать благодарность или мольбу о помощи?
Я пожимаю плечами.
— Зачем мы вам?
— Вы сами сюда пришли. — Криво Гастон приподнимает уголки губ.
— Ты знаешь о чём я. — Утверждаю я.
— Итан так решил. Он не докладывает о своих планах.
— Значит, у него всё же есть план на нас?
— Ты наблюдательная, Сильвия, но порой люди с этим качеством пытаются разглядеть самые мелкие изъяны, в то время, когда, куда более важное, находится прямо у них под носом.
— Что это значит? — спрашиваю я.
— Вот видишь, — Гастон поворачивается, поднося сросшиеся пальцы к моей голове, — лишь наблюдать не всегда достаточно. Если ты умеешь смотреть, то обращай внимание на иллюзии, которые вертятся вокруг тебя.
— Послушай, я не понимаю о чём ты говоришь. — Огрызаюсь я. — Видимо, у вас с Итаном это общее.
— И не только с Итаном, дитя. — Бубнит старик себе под нос и уходит вперёд.
— Он всегда ходит в маске? — меняю я тему, догоняя его.
— Большую часть своего времени.
— Но ведь он... обычный. Зачем ему маска?
— Ты всегда задаёшь так много вопросов? — буркает он почти сердито.
— Только когда меня что-то интересует.
— Итан так решил. — Обрывает он. — Я живу здесь всю свою жизнь, Сильвия, и помню цирк, когда здесь работали молодые артисты вроде вас. Тогда я всегда смотрел со стороны, мечтал, что когда-нибудь и я смогу пригодиться. Они дарили публике улыбки, внушали в сказку добро, так что, мне известно, что не все люди жестоки. Возможно, во многих из нас потухла искра надежды, но пока мы держим эту злость и обиду внутри себя, то так и остаёмся пленниками собственных страхов. — Поясняет он медленно, едва шевелив губами.
На горизонте виднеются ржавые крыши и серые бетонные стены маленьких домов. Промозглый туман покрывает узкие улочки маленького города.
Я оборачиваюсь и вижу пять куполов цирка вдалеке под грядущими лучами ещё не появившегося рассвета.
— Надо поспешить. — Поторапливает Гастон.