Глава 4: Первый огонь
— Я согласна, — громом в бурю раздался голос Калани, когда она вошла в зал.
Там, казалось, не изменилось ничего с момента, как она стремительно покинула совет. Старейшины в безмолвном оцепенении сидели на низких скамьях, перед ними стояла Теура, напряженная, как натянутая тетива. Круг света от факелов выхватывал угловатые тени на стенах, придавая им странную живость.
Не было здесь лишь молодого вождя, видимо, отправившегося отдыхать. Когда взоры обратились к Калани, она медленно повторила:
— Я сказала, что согласна.
На ней все еще висела окровавленная одежда с вышивкой волн, а на щиколотке, сокрытой под тканью, зловеще ныл след ожога от прикосновения медузы.
Вслед за этими словами тишина стала вязкой, и казалось, что даже треск факелов стих. Старейшины не сразу отмерли от ступора. Первым подал голос Малеко:
— Ты... передумала? — произнес он, проглатывая ком в горле. — Значит, принимаешь наше предложение?
Взгляд Калани обжег его, когда она произнесла:
— Я принимаю единственно возможный путь... чтобы спасти себя и имя отца. Я не стану безмолвной изгнанницей. Если вы хотите таким образом сберечь племя и меня... что ж, так тому и быть.
Экевака качнул головой, выдавая вздох облегчения. Теура же, отшатнувшись на полшага, подняла на дочь глаза. В них светилась смесь из вины, любви и странной, едва уловимой гордости. И благодарности.
— Калани... — прошептала она, не решаясь сказать больше. Ее дочь не станет изгнанницей скитаться по миру — и этого достаточно.
Калани не смотрела на мать. Все слова между ними уже были сказаны на ветреном берегу. Там, на пляже, утонули обиды и остатки детских грёз. Так, как было раньше, уже не будет никогда — все привычное оборвалось со смертью отца.
— Кто отвезет меня к ним? — спросила она, бегло оглядевшись по сторонам, словно уже собиралась в дорогу. — И когда я выступаю?
— Как мы уже сказали, — отвечал Малеко, — мы отправили буревестника, Тейка, с посланием, что даруем дочь Теплого течения им в невесты.
Калани передернуло, но Малеко продолжил:
— Мы пошлём с тобой сопровождающих, которые предоставят подношения ко двору Огня. А ты отныне станешь нашей... нашей связью с тайнами Великого Императора.
Подбородок Калани едва заметно дрогнул при слове «нашей», но она справилась с порывом кипящей обиды. Всё внутри неё кричало: «Я не ваша, я — сама по себе!», но она знала: эти люди — её народ, как ни горько это признать. И они выбрали для неё эту судьбу.
— Хорошо, — коротко ответила она. — Назначьте день.
На миг тишину прорезал шум за окнами: это ночной ветер хлестнул по тростниковым створкам, зовя Калани к океану. Она вспомнила ожог на ноге от медузы — словно сама стихия предупредила: боль неизбежна. И Калани будет к ней готова.
Теура тем временем разомкнула губы, и в её голосе было больше тепла, чем когда-либо:
— Завтра на заре мы соберем отряд, Калани. Птица вернется к тому времени. Племя тебя проводит так, как полагается отдавать невесту из отчего дома в новый.
Калани не ответила. В груди её звенела пустота, и только ритмичный удар сердца напоминал, что в жилах по-прежнему течет горячая кровь. «Завтра». Так скоро. И без того её жизнь за последние часы пошатнулась: она не успела ни проститься с собственным домом как следует, ни справиться с мыслью о потере отца, ни привыкнуть к осознанию, что больше не имеет права здесь оставаться. А теперь её с восходом солнца отдавали туда, где сама земля дышит чужими законами. Если вообще дышит — всё, что касается огня, всегда выжигает путь к собственной славе.
Огонь — яркая, сметающая все на своем пути сила, противоположная воде по природе своей. Калани хорошо знала о столице Империи, где жар, словно невидимый хищник, душит всякую влагу и презирает тех, кто не желает подчиниться. И именно туда её отправляли. Не деньгами, не словами, а самой собой — бесценным даром, отданным в руки, которые способны превратить в пепел всё, что не готово склониться.
— Они точно согласятся с тем, чтобы принять такой... подарок? — выплюнула последнее слово Калани, глядя на старейшин.
— Определенно, — грустно отвечал Экевака, видимо, будучи единственным здесь, кто искренне сожалел Калани, — отвергнув наше предложение, они поставят под сомнение дружбу. А в нынешние шаткие времена это никому не нужно.
Значит, все это точно — без вариантов. Несмотря на это горечь не гасила огонек упрямства в душе Калани. Глубоко внутри, там, где магия воды сливалась с ее неукротимым нравом, рождалось твёрдое решение: если уж идти в сердце пламени, то сохраняя себя и свою гордость. Пусть завтра отнимет у неё родную гавань — Калани выстоит. Ведь стихия воды умеет не только гладить ласковыми волнами, но и разбиваться о скалы неукротимым штормом.
Совет расходился неохотно: старейшины медленно вставали со своих низких сидений, перешептывались и бросали на Калани взгляды исподлобья. Это был огромный шаг. Теура, выглядевшая утомленной тенью, коротко кивнула советникам и повернулась к дочери.
— Пойдём, Калани, — произнесла она негромко. Вместе они вышли в тёплую, влажную ночь.
У порога Теура, поколебавшись, коснулась плеча дочери. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на вину. Казалось, она хотела сказать нечто важное, но вместо этого лишь опустила глаза и тихо добавила:
— Я буду ждать тебя дома.
После этих слов Теура развернулась и зашагала по залитой лунным светом тропе, стараясь скрыть в сжатых руках свою боль. Калани не пошла следом. Она прислонилась к прохладному бамбуковому столбу у выхода и, чуть приподняв подбородок, огляделась по сторонам.
Сквозь приоткрытую дверь исходил слабый свет факелов, а в глубине помещения советники все еще переговаривались. Шепот их голосов едва трогал слух. Кто-то вполголоса назвал имя Калани, но она стиснула кулаки и сделала вид, что не расслышала.
«Завтра, — подумала она. — Лишь сутки назад я хоронила отца и боролась за право быть вождем, а теперь... завтра я окончательно расстанусь с домом».
Она обхватила себя руками, пытаясь избавиться от дрожи, что пробиралась под кожу не только из-за вечерней прохлады, но и из-за внезапного осознания близкой разлуки. Завтрашнее утро, обычно бывшее началом привычных дел и забот, теперь грозило обернуться днем, когда её жизнь сменится полностью. Она уже не сможет ощущать ласковую соль родного ветра, не будет вдыхать запах прогорклой лампы в отчем доме, не услышит тихих разговоров с матерью в полумраке. Всё это останется позади, в прошлом, куда ей уже не позволят вернуться.
— Отец, — почти беззвучно вырвалось у Калани. — Как мне всё это выносить?
Но ответом ей служила лишь собственная тень на песке. Грусть, ярость и упрямая решимость бурлили внутри, смешиваясь, словно встречные течения в глубоком море. Она понимала: если уйдёт ради сделки с народом Огня, то только с целью сохранить свою сущность и помочь народу избежать беды. И пусть её вырывали из родного племени, но в груди не гас тугой узел воли.
Сделав выдох, Калани выпрямилась. Услышав отдаленный скрип двери, за которой вновь воцарилась тишина, она поняла, что советники покинули зал. Все утряслось: ее судьба решена.
Шагнув с площадки, Калани направилась по тропе к дому, где в свете тусклой лампы её ждала Теура — последняя тихая пристань нынешней ночи. Завтрашний рассвет похоронит весь ее прежний уклад, но, возможно, подарит шанс доказать, что дочь Тахоа способна стоять на ногах, а не на коленях, даже там, где пылает неукротимый огонь.