Преодолевая одиночество
Однажды, лет эдак двадцать назад, Март повстречал одинокого парня. Он сидел на полу подземного перехода, когда только Март проходил перед ним - в полночь здесь было очень мало народу или же совсем никого.
В руках, заключенных в черные перчатки без пальцев, он держал длинный тонкий смычок, ловко орудуя им и извлекая из своей скрипки потрясающую мелодию. Март остановился и невольно заслушался; он чувствовал, как музыка очаровывает его.
- Что ты делаешь здесь в такой поздний час? - спросил Март, когда беловолосый парень перестал играть. - Неужели дома тебя никто не ждет?
- Нет, совсем никто, - печально ответил он, собираясь играть дальше. Март не дал ему начать.
- Как твое имя?
Парень ответил, откладывая скрипку и смычок в сторону:
- Рэн.
По переходу пронесся холодный поток воздуха, словно мир услышал его ответ, и он ему не понравился. Рэн плотнее обернул шею шарфом, что был таким же белым, как и его волосы.
Март не стал спрашивать у него о доме, о друзьях - ни о чем. Он просто остался стоять рядом с молодым парнем, в красных глазах которого прыгали отблески пляшущего в газовой лампе пламени. Смычок уверенно заставлял струны петь.
Новый порыв ночного ветра загулял в проводах, висевших под потолком перехода.
Каждую ночь, возвращаясь из больницы, Март встречал в переходе Рэна, своего нового друга, и слушал печальные, а порой веселые истории. Их ему рассказывала старая скрипка с облезшими в некоторых местах боками.
Март был доктором. Каждый день он просыпался рано поутру, приводил себя в надлежащий вид и отправлялся на работу. Он не понимал, почему все еще существует такая профессия, как доктор: благодаря телепортам люди получали лекарства прямо на дом, а с помощью связи через компьютер могли пройти обследование у лучших специалистов. Но остались еще на Земле такие люди, которые не гнушаются лишний раз выйти на улицу, вдохнуть свежий морозный воздух полной грудью и сказать: "Я живой". Потому что, ежели не испытываешь ты никаких чувств, точно ли ты жив, состоишь из плоти и крови? Точно ли есть у тебя душа?
Март это знал. И он был уверен, что в нем сохранилась добрая, умеющая любить людей душа. Именно поэтому он слушал истории старой побитой скрипки, и они ему нравились.
Однажды Март увидел глубокую царапину на боку деревянной скрипки и остановил друга. Тот отложил смычок в сторону.
- Откуда эта царапина? - спросил Март.
Парень тяжело вздохнул и улыбнулся так печально, как улыбались только творческие люди в этом мире.
- Раньше я играл на улицах, в парках и все время днем. Ты первый, кто остался послушать мою музыку.
И как он раньше не заметил?! Эта царапина говорила сама за себя! Март ясно увидел, как несчастную скрипку вырвали из изящных рук, швырнули подальше и пнули напоследок, словно футбольный мяч. Но страдалица вынесла издевательства, не сломалась и не рассыпалась в щепки. Наоборот, она наполнила музыку Рэна еще большей печалью.
- Неужели ты настолько одинок? - спросил Март, сочувственно разглядывая необычную одежду парня. Такую никто не носил вот уже тридцать лет.
- Именно настолько, - ответил Рэн, никогда не называвший имени своего друга. - Сейчас люди смотрят на брызги краски на холсте и говорят, что это искусство, а настоящие художники вынуждены украшать своими шедеврами свои же квартиры. Талантливые писатели жгут свои книги, чтобы согреть себя. А простых скрипачей никто не хочет любить.
Глаза Марта, который умел любить людей всей своей широкой душой, заблестели от слез, так сильно его тронула речь Рэна. Он утер их рукавом куртки и кивнул, когда парень одним только взглядом спросил:
- Продолжать?
Прошла неделя. Каждую ночь Март возвращался домой через облюбованный другом переход, где никто не слышал его замечательной игры, кроме самого близкого человека. За день до своего исчезновения Рэн сказал, что стал медленно, мало помалу, преодолевать свое одиночество. Теперь он возвращался в пустой дом, не думая о том, что там никого нет. Он думал о том, что уже завтра вновь расскажет Марту еще одну историю, и не важно, какой она будет - грустной ли, веселой ли.
Но вот Рэн пропал. Парень в странной одежде и со скрипкой в руках больше не сидел на холодном каменном полу перехода. Только оставленная по какой-то причине газовая лампа, которых давно нигде не продавали, остывала под порывами ветра, изредка прилетавшего сюда.
С тех пор прошло двадцать лет. Март все так же работал в больнице, ежедневно выходил рано поутру на улицу и, вдохнув полной грудью, говорил сам себе:
- Я живой!
А холодными осенними вечерами, когда ему становилось грустно, он зажигал обычную, самую невзрачную в мире газовую лампу и ему казалось, что где-то рядом, только для него звучит старая, побитая скрипка с облезшими боками.