6. Встреча невозможна?
Москва. День, когда всё должно было начаться
Илья просыпается от предрассветной дрожи — в этот день его мир должен был измениться. Но вместо предвкушения — страх, тяжёлое, мистящееся чувство за грудиной. Рана, полученная накануне, саднит с каждым движением. Он так и не рассказал Владе правду, и теперь каждый вдох отзывается болью в плече и ребрах, напоминая: уезжать он не может.
На телефоне десятки непрочитанных сообщений — друзья из мотокружка спрашивают, что передать на дороге, Влада сдержанно желает лёгкого пути, мать сбрасывает напоминание о страховке. К экрану Илья относится, как к жгучей боли: реагировать придётся, но чуть позже. Теперь ему надо придумать, почему он сегодня не тронется в путь.
Едва солнце начинает золотить подоконник, Илья пишет первое сообщение:
«Влада, прости, выехать сегодня не получится... Отец срочно уезжает в командировку, меня просит на сутки остаться дома. Ты уж прости, это буквально на один день.»
Влада изначально отвечает спокойно — привычка не показывать разочарования.
«Хорошо, понимаю. Будем ждать завтра.»
Но Илья уже знает, что ни завтра, ни послезавтра не поедет. Он не может даже нормально встать; каждый шаг даёт раскалывающую боль. Он стесняется — себе не признается, а ей тем более. Он боится быть слабым, боится разочаровать.
Так начинается его неделя бегства — каждый день, как новое сценарное испытание. Первая отмазка — срочная помощь по дому, потом — техническая поломка, «утекшее масло» на Honda, «сломанный генератор». Время идёт, и каждое утро Илья выдумывает всё новые причины:
• «Деталь на мотоцикл пришла не та, теперь никак без сервиса.»
• «Мама приболела, остаться надо с ней.»
• «У нас тут дожди залили перекрёсток — не уеду, опасно.»
Он мастерски режиссирует несуществующие сцены, прикладывает фото мотоцикла на ремонте, особенно удачно удаётся снять старую царапину, будто бы свежую. Уже через три дня свет в её сообщениях тускнеет — вместо шуток и улыбок остаётся только:
«Береги себя.»
«Понимаю.»
«Если нужно, можем поговорить...»
На пятый день сам Илья понимает: стало невыносимо ужасно. Если раньше боль в плече заставляла стискивать зубы, теперь боль внутри разрастается, как паутина. Он чувствует себя предателем — но рассказать о слабости не в силах.
Каждый вечер он откладывает свой «честный разговор» на завтра, придумывая, как получше объясниться и не выдать слабость.
Ростов-на-Дону. Мысли Влады
Влада будто окунулась в ледяную воду — уже семь дней подряд на экране только сухие объяснения и короткие нелепые реплики. Её интуиция всё чувствует острее, чем хотелось бы.
В душе снова поднимаются старые страхи — она не привыкла цепляться за людей, всегда держалась особняком, но теперь больно: чужое молчание ранит сильнее старых ссадин.
Девушка всю неделю ходит, будто живёт в миниатюре: тренировки становятся механическими, мотоцикл впервые не радует. Подруги кидают мемы а-ля «мужики такие — то горят, то тухнут», но она просто стирает диалоги. С родителями тишина ещё громче: бабушка спрашивает, чего она нервничает, мама разводит руками.
Влада не обвиняет, но всё тише становится в её сообщениях. Она понимает: если человек любит — он найдёт способ. Всё остальное — слова. За неделю она ни разу не просит объяснений, но каждое её утро начинается с вопроса в голове: почему он не поехал? Неужели я не стою такой борьбы?
Каждый вечер Илья сочиняет про себя «правду» — однажды даже почти пишет реальное письмо:
«Влада, я не могу поехать. У меня травма. Боюсь признаться, боюсь разочаровать, боюсь, что ты подумаешь — я слабый».
Он стирает его. И пишет новое:
«Ты не поймёшь, если скажу, что слабость — это самое страшное... Будто любовь заслужил только сильный.»
Слова так и не отправляются — их смывают дождём по стеклу. Если бы он рискнул, возможно, что-то изменилось бы — но страх уже пускает корни.
На восьмой день тишины Влада не выдерживает и пишет первой.
«Слушай, если всё правда так сложно... Может, вообще не стоит пока встречаться? Я не хочу тебя мучить и сама не хочу висеть в паузе.»
Илья читает и чувствует, будто душу рвёт надвое.
Он тут же отвечает:
«Нет! Прости, я... Просто очень много навалилось. Хотел бы, чтобы всё было сразу, но не справляюсь. Не хочу тебя потерять.»
Слова вылетают сумбурно, даже в сообщениях он слышит дрожь.
Но в этот раз Влада жёстче обычного:
«Тебе надо просто сказать честно, что происходит. Я не маленькая — справлюсь. Только, пожалуйста, не мучай меня ожиданием без смысла.»
В этот момент Илья впервые почти готов поставить точку. В груди такое чувство, будто он оказался не в Москве, а там — на обрыве, и под ногами только ветер.
Пауза — тяжёлая, как день без солнца. Он долго думает, смотреть ли в глаза себе или броситься в очередную ложь. А потом осознаёт, что если сейчас не расскажет всю правду, второй такой шанс может не быть.
Илья всматривается в тёмное окно, видит в отражении не только себя, но и свой страх: сильный снаружи, хрупкий внутри. В голове звучит голос Влады: «Будь честным».
Он снова открывает диалог и пишет честно, как не писал никогда:
«Прости, я травмирован. Очень хотел приехать, но боли не выдержал бы в дороге. Мне было страшно сказать тебе — я не герой, не летаю по трассе без последствий. Я испугался, что ты разочаруешься, что стану жалким в твоих глазах. И потому не ехал, а прятался. Прости за все эти дни.»
Сердце стучит так, что кажется, её ответ будет последним словом эпохи.
Ростов-на-Дону. Ответ Влады
Влада молчит минут пять — для Ильи это вечность.
Она перечитывает и вдруг понимает: всё это время не злилась и не ждала невозможного. Просто хотела честности. У неё на глазах почти выступают слёзы — не из-за Ильи, а потому что внутри впервые за долгое время нет невысказанных вопросов. Он живой, реальный, уязвимый.
Она пишет коротко, без пафоса, но нежно:
«Спасибо, что сказал. Мне нужно немного подумать. Давай пока помолчим.»
Илья кивает — мысленно, едва не всхлипывая. Он впервые не притворяется смелым, впервые не убегает от боли.
Они не общаются три дня. Для Ильи это — пустота, для Влады — пространство для раздумий. Каждый занят своими привычными делами, но всё теперь окрашено в новые, тягуче-грустные оттенки.
Оба задают себе вопрос: стоило ли всё это тащить до боли? И смогут ли когда-нибудь снова доверять: она — его намерениям, он — её чувствам? Или все кончено?..