Часть 15
Режущий свет. Пронзительная боль. Чернильная темнота.
Кисти рук и щиколотки намертво опутаны тугими кожаными ремнями, не позволяющими пошевелиться. Они пережимают конечности, которые начинают неметь. Вместе с телом я перестаю чувствовать душу, переливающуюся контрастом. Сердце колотится в рваном ритме, но кажется, оно и вовсе отделено от тела, а разум оторван от внешнего мира. Реальность искажена...
Щелчок, и больше я ничего не чувствую. Нет боли, нет звуков, нет кожаных ремней — ничего нет. Окружающее пространство обретает черты палаты, увязающей в липкой темноте. Тьма сгущается прямо надо мной, становясь все более плотной и тяжелой. Невидимые преграды мешают сделать малейшее движение, а взгляд примагничен к угрожающе нависающему мраку. Он постепенно приобретает человекоподобную форму, далекую от действительной реальности. Темнота искажает воображение, ища самые уязвимые места.
В голове раздается тихий шум. Поначалу это отдельный звук, отскакивающий от тишины и эхом прокатывающийся вдоль стенок воспаленного сознания, а затем он удваивается, утраивается, становится громче, сильнее, больше. Хочется кричать, лишь бы перебить этот омерзительный звук.
— Эбби...
Новый голос вторгается в сознание, будто пытаясь спасти от всего происходящего.
— Проснись!
Я просыпаюсь и резко сажусь в кровати. Не до конца осознавая всей ситуации, пытаюсь осмотреться. Где я, что со мной происходит? Я не вижу ни той ужасающей тени, ни тьмы — через окно в палату проникает лунный свет.
— Эбби... — я вздрагиваю от легких прикосновений к спине, поворачиваю голову и вижу явно не на шутку перепуганного Джерома. — Тише, это всего лишь плохой сон...
Только сейчас замечаю, что по моему лицу катятся слезы. Вытираю их в попытке успокоиться, но не получается; слезы новым потоком катятся по щекам. Тело пробивает легкая дрожь, сердце быстро колотится. Делаю глубокий вдох, но и он не помогает.
— Иди сюда, — Джером притягивает меня к себе, заставляя снова лечь. Я кладу голову ему на грудь и чувствую, как он поглаживает меня по спине. — Все хорошо, постарайся забыть о кошмаре.
Я тихо всхлипываю, стараясь сконцентрироваться на успокаивающих движениях рук, что аккуратно гладят меня, и спустя какое-то время сердце приходит в нормальный ритм, а слезы перестают течь бесконтрольным потоком. Постепенно я начинаю успокаиваться, и, кажется, окончательно прихожу в себя.
— Постарайся заснуть, хорошо? — почти шепотом спрашивает Джером, укрывая меня одеялом. Я что-то невнятно бормочу в ответ, сильнее прижимаясь к нему. От него исходит необъяснимое спокойствие и тепло, отчего я начинаю медленно погружаться в сон.
***
И вот передо мной снова мелки для рисования. Конечно, можно было бы пойти порисовать в тот старый кабинет, там же есть нормальные карандаши, да и буду там только я, но... что-то я не горю желанием возвращаться туда. К тому же, нужно привыкать, что вокруг меня много людей — это абсолютно нормально.
Краем глаза вижу начало шрама на запястье и быстро опускаю рукав. Так, мелки. Я беру в руки черный цвет и начинаю вырисовывать очертания той страшной фигуры, которая приснилась мне сегодня. Вспоминаю малейшие детали, чтобы с точностью перенести все на бумагу. Увы, но помню я лишь плотный черный цвет.
— Ну привет, американка.
Рядом со мной садится Джек, по лицу которого видно, что у него хорошее настроение. Его улыбка заставляет меня улыбнуться в ответ, и на душе становится легче.
— Давно не виделись, — вместо приветствия говорю я.
— Да, я уже почти забыл, как ты выглядишь, — шутит он. — Ты как? Все хорошо?
— Все хорошо. Будет, — я снова беру в руки мелок и начинаю вертеть его, чтобы сбавить взявшееся из ниоткуда напряжение.
— Я рад за тебя, — он молчит, как будто раздумывая, стоит ли что-то мне рассказывать. — Я бы раньше подошел к тебе, но рядом с тобой всегда был этот Валеска. Нет, ты не подумай, я не против ваших отношений, просто...
— Каких отношений?
— Ну, вы же пара, — спокойно отвечает он, а я от удивления чуть ли не давлюсь воздухом.
— Нет! Мы просто... общаемся, — внутренний голос насмешливо добавляет: «да, а еще спим вместе», а я хочу провалиться сквозь землю.
— Ой, извини, я правда думал, что...
— Все нормально, — я останавливаю бесконечный поток извинений, нервно стуча пальцами левой руки по столу. К слову, мелок уже давно валяется на столе, всеми брошенный и забытый.
Вообще, мне с самого начала разговора было неуютно находиться рядом с Джеком, а сейчас и вовсе дискомфортно. Но зато это нормально. Общение с ним — правильно, с Джеромом — нет. Но тогда почему рядом с последним я чувствую себя спокойнее и... безопаснее, как бы иронично это не было. И все же нужно прекратить это неправильное общение.
Вдруг Джек поворачивает голову куда-то направо, кого-то замечает, затем снова поворачивается ко мне и говорит:
— Слушай, я очень хотел бы поговорить с тобой намного дольше, но думаю, мне пора. Но в следующий раз обязательно поговорим, ладно?
Я смотрю туда же, куда он смотрел секундами раньше, и замечаю Джерома, который двигается по направлению ко мне. Теперь мне становится понятно, почему Джек спешит ретироваться, поэтому я киваю головой в ответ на его вопрос и провожаю взглядом его удаляющуюся спину.
Я уже готова к монологу Джерома о том, что Джек плохой, с ним не стоит общаться и о прочей ерунде. Однако он садится рядом со мной и не произносит ни слова, да и выражение его лица не выдает ни единой негативной эмоции. Он спокоен, но отчего-то я ему не верю и ожидаю подвоха.
— Можешь начинать, я тебя внимательно слушаю, — я даже выпрямляю спину, показывая, что действительно буду его слушать.
— Ты о чем? — спрашивает Джером, делая вид, что абсолютно не понимает меня.
— Как это «о чем»? О том, что Джек плохой, он не тот, за кого себя выдает, и вообще, мне не нужно с ним общаться...
— Вот видишь, ты сама уже и так все сказала. Да и знаешь, я тут подумал... я был немного не прав, когда запрещал тебе с ним общаться, — я прищуриваюсь, пытаясь понять, где здесь подвох, а он все также безмятежно продолжает: — Мне, конечно, все еще не нравится, что ты с ним общаешься, но я не запрещаю. Ты была права: я не смею тебе указывать. Просто будь осторожна с ним.
Так, я что-то совсем не понимаю: он только что признал свою неправоту безо всякого подвоха? Что, черт возьми, он задумал? Его спокойствие, плавная речь — все это очень подозрительно и не вызывает доверия. Или может он действительно понял, что не имеет права мне указывать...
— С кем я и должна быть осторожной, так это с тобой. Заметь, он мне ничего плохого не делал. В отличие от тебя.
Я уже собираюсь встать и уйти, но он быстро хватает меня за запястье, удерживая на месте. Я делаю резкий вдох, но не вырываюсь. Похоже, наломала я дров... но ведь он мне ничего не сможет сейчас сделать, уж точно не на людях. Поэтому я остаюсь сидеть на месте, ожидая продолжения.
— Я не причиню тебе вреда. Больше нет, — никто из нас не прерывает зрительного контакта, и в его глазах я вижу... сожаление. — И все же будь осторожна с ним, я тебя прошу.
Еще несколько секунд я сижу неподвижно, а затем вырываю свою руку из его цепких пальцев. Дыхание сбивается со своего привычного ритма, но я стараюсь сохранять спокойствие. Так ничего и не ответив, я встаю и ухожу из общей комнаты. В голове все еще крутятся его слова, отчего становится только хуже. Тише, Эбигейл, просто забудь о нем.
Дойдя до своей палаты, я подхожу к подоконнику и пытаюсь унять легкую дрожь в руках. Черт, почему я так на него реагирую! Это ненормально, так не должно быть! Я должна ненавидеть его, не подпускать к себе, а вместо этого я делаю все в точности наоборот. Какая же я идиотка!
***
За час до ужина меня выводят из палаты два охранника, и на мои расспросы о том, что происходит и куда меня тащат, они ответили коротко и просто: «Посетитель». Собственно, легче от этой информации мне не стало, потому что какие у меня могут быть посетители: родных нет, друзей нет, даже знакомых нет. Может, кто-то просто ошибся?
Наконец меня заводят в маленькую комнатку, и я вижу прекрасную девушку с ярко-рыжими волосами, собранными в высокий хвост, изумительными зелеными глазами и веселыми веснушками. Она мирно сидит за небольшим столом, а при виде меня быстро встает, и на ее лице расцветает лучистая улыбка, а веснушки, кажется, становятся ярче, будто бы тоже приветствуя меня.
— Хелен! — я в удивлении встаю на месте, как вкопанная, а девушка подходит и обнимает меня.
— Не могли бы вы снять наручники? — спрашивает она у охранников, немного отстраняясь.
— Не положено, — сурово отвечает один из них.
— Если ты не понял, это был риторический вопрос. Сними наручники, — от нежности в ее голосе не осталось ни следа, теперь она звучит требовательно и властно, отчего охранники исполняют ее просьбу и оставляют нас одних. Я облегченно потираю запястья. — Какие же они дубины! — она закатывает глаза, затем смотрит на закрытую дверь, за которой стоят охранники, а потом полностью переключает все свое внимание на меня. — Эб, я так рада тебя видеть!
Она вновь обнимает меня, не желая отпускать, а я и не сопротивляюсь, потому что ее объятия, кажется, самые теплые на всем белом свете. И я рада, что у меня есть такой человек.
— Как ты узнала, что я здесь? — проигнорировав стул и усевшись на столе, спрашиваю я. Хелен усмехается и садится на стул около меня.
— На самом деле не очень просто. Вообще-то, я уезжала на время из Готэма, а когда вернулась, захотела тебя навестить. И вот я стучусь в твою квартиру, а мне никто не открывает. Так и ходила несколько дней, пока соседи не рассказали, что случилось. А потом мне еще долго не могли назначить точную дату визита, поэтому я просто приехала сюда, так что у них не было шанса меня отправить домой.
— Я поражаюсь твоей настойчивости!
— Поверь, порой я сама удивляюсь, — вдруг ее улыбка становится немного тусклее. — Как ты тут? Здесь так неуютно, а я боюсь представить, как обстоят дела в самом отделении.
— Я уже почти привыкла, правда. Спасибо, что приехала.
— Как же я могла поступить иначе? — она берет меня за руки, и ее прикосновения раздаются теплом по всему телу. — Я... беспокоюсь. Может, тебе что-то нужно?
— Нет, все в порядке, — я переплетаю наши пальцы, отчего улыбка на губах Хелен становится шире. — Тут достаточно нормально кормят, порисовать можно, почитать. Да, есть много минусов, например, по ночам холодно, да и методы лечения здесь... специфические, люди не всегда хорошие попадаются... но куда же без этих минусов? Больше всего мне не нравится, что здесь нет разделения на мужское и женское отделение...
— Какой кошмар!
— Но душевые раздельные, — спешу ее заверить, чтобы она немного расслабилась. Да уж, а что было бы, если я рассказывала все как есть? — Хелен, не нужно беспокоиться. Со мной все будет хорошо, я же здесь не навечно.
Она понимающе кивает и начинает рассказывать мне о всяких мелочах жизни, а я внимательно слушаю и мысленно отмечаю, что она излучает огромную позитивную энергию, что даже помещение, в котором мы находимся, пропитывается оптимизмом; на момент разговора я даже забываю, что нахожусь не в самом лучшем месте и не в самом хорошем состоянии. А Хелен, кажется, довольна тем, что смогла меня отвлечь — каждый раз, когда она видит широкую улыбку на моем лице, она еще больше оживает.
Но рано или поздно все хорошее кончается; примерно через час дверь открывается и входят охранники, оповещая, что время для встреч подошло к концу. Хелен расстраивается, но понимает, что с этим ничего нельзя поделать, поэтому встает, обнимает меня и шепчет на прощание:
— Береги себя.
Я киваю и обнимаю ее в ответ, а затем нехотя отстраняюсь. Через секунду на моих запястьях снова оказываются наручники, которые как будто в случае чего смогут меня остановить, и меня выводят в узкий серый коридор. Все хорошие эмоции мигом пропадают, и мной вновь завладевает тоска, которая, кажется, обязана присутствовать в столь мрачном Аркхэме.
***
После ужина я быстро наведалась в библиотеку и взяла оттуда книгу: я подумала, если уж мне теперь разрешено хранить книги у себя в палате, почему бы не воспользоваться этой чудесной возможностью. Теперь мне просто незачем выходить из палаты, кроме как посещения психиатра и приемов пищи.
Уже переодевшись в ночную одежду, удобно усевшись в кровати и даже открыв книгу, я ненароком замечаю шрам на запястье. Сначала на левом, затем, переведя взгляд немного правее, на правом. Захлопываю книгу, встаю с кровати и подхожу к окну, пытаясь сосредоточиться на деревьях, темнеющих по мере убывания света. С момента моего неудачного самоубийства я старалась не смотреть на запястья, но сейчас я не могу освободиться от желания это сделать.
Медленно я задираю рукав сначала на одной руке, потом на другой. Моему взгляду открывается множество относительно небольших белесых отметин и два больших безобразных шрама, оставленных чуть больше двух недель назад. Они все еще имеют оттенок красного, тем самым напоминая о том дне, когда они появились. Смотрю на них, и в глазах скапливаются слезы; с каждой секундой мне все противнее разглядывать эти проклятые шрамы. Мне становится противно от самой себя, и я уже не сдерживаю слез, что так отчаянно рвутся наружу.
Мерзость. Этим словом можно описать мои запястья, саму меня. Они останутся на всю жизнь и всегда будут напоминать мне о том, какая я слабая. Какая я жалкая. Никчемная. Мерзкая.
За бесконечным потоком мыслей я еле слышу, как в мою палату кто-то входит. Я даже не разворачиваюсь, потому что знаю, кто именно зашел. Сейчас главное собрать остатки сил и успокоиться, не выдавать свою слабость, не поддаваться чужим словам, действиям. Нужно абстрагироваться.
Джером легко касается моего плеча, и это прикосновение оказывается совершенно неожиданным, отчего я разворачиваюсь и смотрю прямо в его серо-голубые глаза. Я молчу, но мое общее состояние говорит само за себя.
— Что случилось? — спрашивает он, и я понимаю, что не смогу промолчать. Мне нужно высказаться.
— Я... — вопреки моему желанию выговориться слова не хотят, чтобы их произносили. — Эти шрамы... они напоминают мне о случившемся. Они напоминают мне о прошлом... я чувствую себя такой мерзкой...
Не в силах больше сдерживаться, я опускаю голову, давая волю слезам. Я чувствую каждым миллиметром своего тела отчаяние, плотно окутавшее меня и завладевшее моим сознанием. Джером аккуратно касается моего подбородка и приподнимает мою голову вверх, заставляя снова на него посмотреть. Он бережно проводит большим пальцем по щеке, стирая слезы, и говорит:
— Ты не мерзкая. Ты самая лучшая из всех, кого я встречал, — он притягивает меня к себе, обнимая, и я утыкаюсь носом в его грудь, не переставая рыдать. — Ты прекрасна, Эбби.
— Однажды в школе кто-то из одноклассников заметил мои порезы, — спустя несколько минут молчания, чуть успокоившись, начинаю я. — Я попыталась опустить рукав свитера, но было уже поздно. Он начал смеяться надо мной. И не только он: через несколько минут не было ни одного человека в классе, кто бы не обращал на меня внимания. В тот день я ушла с последнего урока. Отец был дома, и когда я рассказала ему о случившемся, он ответил, что я сама виновата в этом.
— Ты не виновата, — он немного отстраняется, чтобы произнести эти слова, смотря прямо мне в глаза. — Ты не виновата ни в чем, что с тобой случилось, — я первая отвожу взгляд, обдумывая его слова. Он первый человек, сказавший, что моей вины ни в чем нет, и это... непривычно. — Пообещай мне, что постараешься не причинять больше себе вред, хорошо? — я киваю. — Тебе нужно поспать.
Сейчас бессмысленно думать о какой-либо правильности, потому что я уже рассказала ему то, что меня тревожило, сидело в моих мыслях и воспоминаниях. Я уже открылась ему.
— Останься со мной, — я посылаю к черту разум, кричащий о том, что это неправильно. Да, может быть, это и неправильно, но в одиночестве я буду чувствовать себя намного хуже.
Джером несколько секунд молчит, будто бы тоже раздумывая над этой правильностью, и наконец молча кивает.
И когда я проваливаюсь в сон, слышу тихое, но отчетливое «прости меня».