24
Лужица воды поблескивала как раз на линии моего взгляда. Мое дежурство. Я лежала в палатке, наблюдая и чутко прислушиваясь. Поверхность воды была гладкая и неподвижная. Только изредка капля, упавшая со сталактита, пускала по ней крошечные волны.
Чтобы сделать приманку более привлекательной, мы прикатили камень, на который наклонно, чтобы получился отблеск, положили каску. Нам понадобилось гораздо больше кастрюлек воды, чем поначалу рассчитывал Винни. В общей сложности с полдюжины, не считая воды для наших нужд. По моим подсчетам, в лучшем случае нам удастся согреть еще две полные кастрюли, пока не кончится газ. Сколько времени мы ждали, я не знала. Может, три часа, может, четыре, а может, и пять. Наше дыхание осипло, в животе урчало, глаза слезились. Винни еле слышно разговаривал сам с собой, уставясь в ладони, и время от времени совершал какой-то странный жест, словно отмахивался от мух. Я, чтобы не заснуть, мысленно составляла список самых высоких вершин каждого континента.
Мы дежурили по очереди, улегшись у входа в палатку. Пэйтон продолжал крутить колесики замка, но все медленнее и медленнее. И не позволял мне прикасаться к нему. На разговоры у него уже не было сил: его все сильнее била лихорадка. Винни что-то бормотал под своей каской, временами впадая в бред. Мы больше не разговаривали и выходили наружу, только чтобы помочиться. Все больше и больше нас поглощало собственное бессилие.
И снова наступил мой черед дежурить. Я с трудом проснулась. Не хватало мужества вылезти из грязного спальника, покинув нагретое гнездышко. Там так легко можно было бы умереть. Я оделась, сунула босые холодные ноги в ботинки. Не знаю, подолгу ли мы спали, но думаю, все дольше и дольше. Моя кровь текла медленно, шумно; она загустела и замутилась, как древесный сок. Ушной термометр показывал 35,9°. Помню, на склоне Фиц-Роя, в Патагонии, у меня было 34,4°, предел, за которым организм теряет жизнеспособность. Но тогда я могла повернуть назад. А здесь…
Не знаю, какая температура была у Винни, он, похоже, термометром не интересовался. Что до Пэйтона, то его лоб горел. Теперь он носа не высовывал из спальника. Ему было очень плохо, и я за него опасалась. Если в ближайшее время он не поест, то не перенесет термального шока, когда спадет температура. Мне хотелось его спасти.
Я пошарила рукой в кармане рубашки, нащупала кусочек апельсиновой корки и разделила надвое. Начав медленно жевать корочку, я ощутила, какое эо блаженство, когда во рту что-то есть.
Когда я засыпала, мне все время что-то снилось. Как правило, кошмары, не имевшие никакого отношения к моей жизни. Какие-то бесформенные тени вперемешку с геометрическими фигурами, без связи, без логики… Никакого цвета, солнца, света. Просыпаясь, я отчаянно мечтал о детском питании, о палочках вяленого мяса, о пеммикане, о сублимированных концентратах, которые мы через силу ели на высоте. Теперь при одной мысли о них я истекаю слюной. Я бы слопала целый ящик этих палочек. Язык у меня растрескался от голода и болел. И вот что странно: черный револьвер стал казаться серым, а голубой газовый баллон – зеленым. Я знала, что он голубой, но мои глаза теперь постоянно видели его зеленым. Винни сказал, что он уже давно его видит зеленым. Этот зеленый слишком яркий, и я его ненавижу. Теперь я стала различать только красный, черный и зеленый. Чувства мои притупились. В ушах все время шумело, и мне стало казаться, что среди падений камней и ледышек я различаю замедленное дыхание смерти.
Я попыталась умножить двенадцать на двенадцать и трижды ошиблась. После чего сосчитала на пальцах, покрывшихся розоватыми трещинами. Без перчаток и носков я долго не продержусь.
Двенадцать на двенадцать… Сто сорок четыре. Сто сорок четыре. Сто сорок четыре.
И пока я повторяла эти слова, Винни на четвереньках, по-собачьи уткнув нос в землю, ринулся в угол палатки и съел трупик Желанного Гостя до последней лапки.