16
В каске, с ремешками от газового баллончика в руке, я вылезла из палатки, чтобы попи́сать. Прямо в кромешную тьму, если так можно выразиться. Круг света от налобника падал на черную каменную стену. Я зевала и чувствовала себя какой-то вялой и апатичной. Вдруг в затылок мне ударила сильная струя холодного воздуха и по скалам прошел стон. Я повернулась к пропасти и увидела эту тварь. Пришлось ущипнуть себя за руку. Из пропасти поднималось какое-то существо. Запахло ячменем, гречкой и керосином. Я опешила и попятилась назад, пока не упёрлась спиной в стену. Тварь приближалась ко мне, и движения ее были какие-то странные, то ли замедленные, то ли неправильные… У меня перехватило дыхание, и я в панике, бросив каску и баллончик, побежала в палатку, закрылась и забралась в спальник до самого подбородка. Пэйтон спал, Винни на месте не было. Тут молния на палатке зажужжала и поползла вверх. Я лежала не дыша, зажав руки между колен. Чудище ощупало мой спальник, нашло застежку и одним движением скользнуло внутрь. Тело у него было ледяное, студенистое, а длинные пальцы оканчивались чем-то вроде шпателя или лыжи. Оно прижалось ко мне, и я увидел в его огромных глазах свое отражение. Еще мгновение – и я весь покрылся вязкой холодной слизью, а в грудь мне уперлась острая нога.
Вдруг резким толчком меня выбило из сна, и я в страхе вскочил.
О господи… Я опять здесь, в небытии. Подземелье на самом деле существует.
Вырваться из одного кошмара, чтобы очнуться в другом…
Я была один в палатке, и сразу возникло ощущение, что я одна в целом мире. А где остальные? Я потрясла головой, все еще в полусне… Все тело болело. Сон был таким реальным, таким… осязаемым. И чудовище, и этот запах… Гречка, ячмень – все это характерные ароматы деревень у подножия Эвереста. И керосин, я прекрасно помнила резкий запах его испарений. Бутыли с керосином несли шерпы, вместе с дровами, мешками и содовой водой. А на ветру хлопали буддистские флажки.
И этот удар в грудь…
Совсем как удары ледорубом, которые я получила когда-то и которые должны были меня убить.
Послышались голоса Пэйтона и Винни. Сквозь ткань палатки мерцал огонь фонаря. Мои товарищи по несчастью о чем-то разговаривали и все время ходили взад-вперед. Пок еще спал и не пошевелился, когда я его погладила.
Я быстро выпростала ноги из спальника. Никаких перемен. Та же сырость, та же темнота. За пределами палатки – та же картина. Ни лучика солнца, который ласково коснулся бы моего лица, и никакой надежды, что положение мое хоть как-то улучшится. Я представила себе, как о нашей «Истине» сказал бы комментатор службы погоды: «Сегодня температура воздуха один градус по Цельсию, как внутри, так и снаружи. Безоблачно, слабый ветер, погода мягкая, черное солнце над всей территорией. Тем не менее ожидаются осадки в виде льда. Не забудьте захватить с собой на прогулку стальные зонтики. Хорошего дня, до завтра… Если вы все еще живы».
Я пошарила вокруг себя в поисках горелки, но ее не было в том месте, где я ее оставила вчера, или только что, или… Я уже не знала, все смешалось. Добравшись до стенки палатки, я нащупала зажигалку Пэйтона и баллончик с газом. Он был совсем легким. Глаза болезненно отреагировали на слабый свет горелки, и мне пришлось зажмуриться. Справа от спальника я с удивлением обнаружила корки от апельсина, а самого апельсина не было. Значит, остался всего один фрукт. Похоже, я знаю, кто это сделал. Бережно собрав корки, я рассовала их по карманам.
Есть хотелось до судорог. Сейчас бы позавтракать стаканом козьего молока с теплыми круассанами – и глотать бы все это огромными кусками… Я с тоской покосилась на оставшийся нетронутым апельсин и ощутила его сок у себя на губах. Рот наполнился слюной, организм требовал свое. Меня душил неутоленный голод. Вставать не хотелось. А зачем? Было такое чувство, что меня заточили в ледышку. Я засунула в ухо термометр, и он показал температуру 36,3 градуса по Цельсию. Метаболизм в теле явно замедлился, и редкий пульс это подтверждал. Мне угрожали гипотермия и опасность летаргии. Если не двигаться, то можно впасть в сонное оцепенение и, значит, принять смерть как данность.
Я откусила кусочек апельсиновой кожуры, положила его на язык и, поморщившись, поднялась. Мои брюки, с вечера повешенные на поперечину палатки, чтобы не соприкасались с землей, все равно замерзли и захолодели. У меня мелькнула мысль засунуть их в спальник и согреть, но одно прикосновение к ним уже леденило кровь. Стиснув зубы, я в них кое-как влезла, а потом натянула свитер и пуховик, которые так и оставались скрученными возле цепи на руке.
Прежде чем выйти, я бросила взгляд на моего милого Желанного Гостя. С прошлого раза он даже лапкой не пошевельнул. Резким движением я подняла стакан, паук почувствовал струю воздуха и встрепенулся. Он был вполне реальным, настоящим одушевленным существом, в нем присутствовало очарование. Он ухитрялся выживать в таких жестоких условиях. Я с ним немного поиграла, то выпуская, то снова накрывая стаканом, он бегал по моей руке, танцевал на своих тонких лапках. У меня создалось впечатление, что он меня приветствовал в голубоватом свете горелки и даже аплодировал. Тут я поймала себя на том, что говорю сам с собой, и поняла, насколько ситуация опасна. Это недобрый знак, и хуже всего то, что я это осознаю. Со мной что-то не то, мне дурно. Тут же пришли мысли о дочери в опасности, о Дилане, которая борется с болезнью. Я видела, как у него прядями выпадали волосы, и он их тайком засовывал в дырку в раковине, я слышала по ночам приглушенные звуки рвоты. Ну да, с этого все и началось, со рвоты. Весь этот долгий кошмар…
Имею ли я право дать слабину, когда где-то меня наверняка ждет дочь? Когда мой муж борется за жизнь? Когда его тело кромсают лучи, которые вроде бы призваны лечить?
Неловким жестом я снова накрыл паука стаканом и решил, что пора сделать еще одну зарубку камешком.
III
Всего три дня. Так мне казалось.
Еще столько же – и Дилан отправится на операционный стол для трансплантации. А я-то где буду через три дня? И прежде всего – в каком состоянии? Смогу ли я держаться на ногах? Это было так жестоко, что мне захотелось выть.
Я вышла из палатки.
Внизу, возле края пропасти, теплился огонек фонаря. Я энергично растерла себе плечи и осторожно пошла вперед. Рукавиц я не надела. Ноги плохо слушались, мышцы одеревенели. В полный рост поднялся враг, с которым трудно бороться: недостаток физической активности. Мы все оказались под угрозой рахита. Свет – одна из главных жизненных составляющих, без него начинается распад и угасание. Я отдавала себе отчет, до какой степени мне сейчас не хватает тепла солнечного луча, тепла улыбки.
Передо мной все мгновенно пришло в движение. Белый шлем покатился по земле, свет фонаря заметался, тени выгнулись высокими арками, и раздалось злобное ворчание. Пэйтон и Винни дрались, причем Винни уже подмял противника. Я подбежала и растащила их, рванув Винни на себя. Тяжелый, черт! У Пэйтона была разбита губа. Оба тяжело дышали, но соблюдали дистанцию. Я спросила Винни:
– Что случилось?
– Этот маленький гаденыш насмехался над нами с самого начала.
Я повернулась к Пэйтону. Тот ощупал губу кончиками пальцев, потом сплюнул на землю сгусток крови и отвел глаза. Судя по всему, досталось ему здорово. Винни схватил меня за руку и потащил к пропасти. Хватка у него была железная.
– Он потихоньку поднялся, видно, думал, что мы спим. Вы спали, а я свернулся у самого входа и не шевелился. Он что-то пошептал, наверное, чтобы проверить, не проснемся ли мы. Я не ответил. Тогда он потихоньку оделся в темноте, взял шлем, баллончик и пошел к леднику. Не знаю, что он там делал, но он светил себе фонарем, как будто что-то искал. Оттуда он пошел к тому месту, где мы его нашли. Я вышел из палатки и видел, как он взобрался на карниз, а потом спустился. За пазухой у него было что-то спрятано. Что-то большое.
Пэйтон угрожающе ткнул в Винни пальцем:
– Что ты несешь!
Потом взглянул на меня, пытаясь оправдаться:
– Я захотел пописать и решил отойти как можно дальше, чтобы не пачкать там, где мы живем. Поначалу я собирался помочиться на ледник, но потом сообразил, что это не лучшая идея: мы ведь пьем эту воду. Тогда я пошел к тому месту, где прикреплена моя цепь. В отместку нашему палачу, вот, мол, тебе, и пошел ты… Но честное слово, я не лазил наверх, я…
– Заткнись, паршивец! Он сразу же рванул к леднику, стараясь не производить шума. А я спрятался и все видел. Он наклонился над пропастью, достал что-то из-за пазухи и выбросил туда. Вон доказательство, глядите!
Пэйтон запротестовал и что-то возбужденно заговорил по-арабски, и этот выход за пределы языкового барьера меня напугал. Я взяла фонарь и направил луч света в пропасть.
Внизу, метрах примерно в десяти, я увидела узкий карниз. На нем что-то лежало: то ли кусок черной ткани, то ли черный мусорный мешок. Света было мало, к тому же луч сильно дрожал.
Винни поднял палец:
– Вы видели? Я думаю, то, что он выбросил, осталось на карнизе.
Я повернулась к арабу:
– Это правда, все, что он говорит?
– Да нет же. Полный бред. Пакет на карнизе, скорее всего, там и лежал. Наверняка это шмотки, которые мертвяк выкинул перед тем, как себя укокошить. Не забывайте, что он был совершенно голый. Я понятия не имею, с чего железная рожа на меня так напустился. Ерунда, чушь собачья. Просто зло срывает, и все.
– Согласись, это по меньшей мере странно. Зачем Винни врать?
– Зачем? Да потому, что он врун и делает все, чтобы нас поссорить, ты все еще не поняла? А кто тебе сказал, что он сам не спрятал этот мешок у себя в галерее, чтобы потом выбросить?
Винни пожал плечами и нагнулся:
– Вам бы надо заглянуть в пакет.
Я внимательно оглядела мрачные стены, гладкие и скользкие, как каток.
– Невозможно, тут ни одной зацепки, очень скользко. И я уже много лет не лазила. Это равносильно самоубийству.
Он приподнял мою цепь:
– А это? У нее достаточно длины, чтобы послужить веревкой. Вы никуда не упадете.
От одной мысли о том, что мне придется повиснуть над этой воющей пропастью на конце собственной цепи, меня затошнило.
– А зачем Пэйтону понадобилось нас тут держать? Это действительно ерунда какая-то. Он ведь больше всех страдает от холода.
Араб убежденно подхватил:
– Да, зачем? Ты совсем больной на голову? Ты что, хочешь меня со смеху уморить? У тебя не только маска железная, но и мозги тоже.
Я подошла к нему:
– Ты говоришь, пописал? Показать можешь?
Пэйтон взял сигарету и прикурил от горелки. Когда он натягивал перчатки, пальцы его сильно дрожали.
– Ну вот ты мне тоже не веришь? А я думал, ты не такой, как он…
– Наоборот, я очень хочу тебе верить. Пошли.
Он пожал плечами:
– Идите сами проверяйте, а я пошел домой. У меня ноги как ледышки, и никакой массаж не помогает. Я сдохну от холода скорее, чем с голоду.
Он сделал несколько шагов и исчез в темноте. Вскоре в палатке затеплился огонек. Пэйтон включил горелку на полную мощность.Черт побери, они будут слушать, что им говорят, или нет?
Нахлобучив каску с баллончиком, я двинулась к стене и замерла, когда вдруг раскатились хриплые звуки:
I see trees of green, red roses too
I see them bloom, for me and you
And I think to myself, what a wonderful world.
У меня на глаза навернулись слезы, Винни застыл на месте. Непостижимый, божественный тембр Луи Армстронга. Песня напомнила мне мать в кресле-качалке, со спицами в руках… Сейчас она начнет вязать очередной ужасный шерстяной свитер. Какой чудный мир…
Справа от меня Винни зашептал:
– Я чувствую, что за мальчишкой кое-что водится. Да хотя бы увеличенное фото и история с охотником и пилой. А теперь еще и это…
– А если он прав? И сверток на карнизе уже лежал раньше? Может, вы себе напридумывали. У нас уже мозги отказывают, и рассудок мог вас подвести.
– Мальчишке нельзя доверять, он нас водит за нос.
Я указала ему на лужицу мочи неподалеку от ниши в стене. Она еще не успела замерзнуть.
– Это потому, что в нашей ситуации вам очень хочется найти виноватого?
– Ну ладно, он действительно вышел помочиться, но я повторяю, он…
– Да я скорее буду доверять ему, чем эгоисту, который мало того что подкрепляется в галерее, еще и позволил себе сожрать наш скудный запас.
– Но я же оставил вам второй апельсин?
– Да бросьте вы! Я полезу осмотрю, что там наверху…
Подпрыгнув, я ухватилась за край ниши и вышла наверх на руках, используя как дополнительную опору крепление цепи Пэйтона. Ниша на двухметровой высоте, в которой очнулся юный араб, была пуста.
– Тут ничего нет.
– Тут больше ничего нет, вы хотите сказать. Надо было раньше подумать и посмотреть.
Я в последний раз осмотрела нишу: небольшая, но вполне пригодная, чтобы в ней улечься. На спуске важно было не вывихнуть лодыжку. Старые драные ботинки мало подходили для лазания.
Винни уселся напротив меня:
– Ну так что, в конце концов… Вы попробуете спуститься в пропасть? Я могу держать цепь и помогу вам подняться.
Мы снова пошли к пропасти. И вдруг я увидела, что по одной из стенок карабкается какое-то беловатое существо.
Насторожившись, я застыла на месте:
– Видели?
Винни тоже остановился, поймав мой испуганный взгляд:
– Что?
Зверь казался крупнее, чем во сне, и словно прилип к стенке. Я до отказа повернула регулятор газа, чтобы увеличить световое пятно, и пошарил рефлектором во все стороны. Все-таки нет ничего более застывшего, чем этот треклятый камень. Ни движения, ни малейших признаков жизни.
– Там что-то было… какой-то зверь…
– Зверь? Вы что, бредите?
Я снова посветила лучом фонаря. Ничего. По спине у меня пробежал ледяной холодок.
– Ладно, пошли…
Винни на миг насторожился, вслед за мной осматривая потолок:
– Отсюда надо выбираться.
Мы подошли к обрыву. Любой обрыв и все, что хоть вблизи, хоть издали напоминает трещину или расселину, меня вообще пугает. А тут была просто дыра в преисподнюю, и в придачу сверху, грозя затянуть нас в эту дыру, дул демонический ветер. Мне стало не по себе, ноги задрожали. Лицо обдало холодом. На ощупь стенка расселины оказалась очень скользкой, края наверняка известковые. Я ощутила на запястье железный браслет и вдруг представила, как повисну между небом и землей, прикованная за руку, с болтающимися в пустоте ногами. Я брыкаюсь и кричу, а надо мной нависает железная маска и пытается меня поднять только силой рук. Он пыхтит и задыхается, но не может больше, ему обжигает руки, и он выпускает цепь, и она не выдерживает… Ужасный крик взорвал мне череп, перед глазами замелькали вспышки ослепительного света. Это кричал Джексон Фелт, голос его тонул в вихрях снега, а борода покрылась инеем.
И он сорвался в пропасть.
Голова у меня закружилась, ноги ослабели, и я рухнула, задыхаясь.
А дальше наступила чернота.