2
Каска... Шланг... Баллон...
Большой палец скользнул по колëсику зажигалки, и вот уже жëлтый язычок пламени заплясал перед металлическим рожком. Тихое шипение - и газ загорелся. Пламя разрослось и поголубело.
Вот и свет.
У меня на голове каска, и от встроенного в неё отражателя к стенке Красной палатки тянется золотистый конус. Во рту мерзко, язык не шевелится. Наверное, прежде, чем привезти сюда и приковать, меня накачали какой-то дрянью. Пока я спала, мне на голову надели налобный фонарь с рефлектором, каким пользуются спелеологи. Рядом лежал баллончик с ацетиленом, соединённый шлангом с каской. На мне была шерстянная рубаха в клетку, штаны на тëплой подкладке, пуловер, пуховик, толстые зелёные носки и походные ботинки. Не в силах поверить во всë это, шиплю себя. Позвякивание цепи напоминает мне, насколько всë реально.
Среди всякой всячины, разбросанной в полном беспорядке я обнаружила две пары старых нейлоновых рукавиц, два потрëпанных спальника, два махровых полотенца - то ли белых, то ли жëлтых, при искусственном освещении не разберешь, - и металлический ящик с висячим замком, который открытывался комбинацией из шести цифр. Тут сработал рефлекс бойца, и я попыталась найти воду или еду, но безуспешно. Тогда глаза мои снова уставились на спальники. Почему их два? И почему две пары рукавиц?
- Дилан! Сара!
Да нет, нет. Моя дочь Сара где-то а Турции, на практике от школы макияжа и спецэффектов. Дилан лежит в больнице. Пока мысли о них проносились в моей голове, снаружи на моё временное пристанище начало что-то медленно капать. Похоже, дождь.
Я подышала в ладони, стараясь их согреть, и с ужасом заметила, что исчезло серебряное обручальное кольцо. Глаза мои заметались по синему пенополиуретановому коврику под спальным мешком на дне палатки. Кольцо вот уже восемнадцать лет не покидало пальца даже в самые трудные моменты, и проще было отрезать мне руку, чем снять его. А сейчас кто-то осмелился украсть у меня кольцо? По какому праву?
На правой руке болталась цепь из массивных звеньев, запястье охватывал железный браслет с огромным замком. Я ухватилась за замок и дëрнула изо всех сил.
Никакого эффекта. Постепенно моë тридцати-восьми летнее тело вновь обрело чувствительность. Снизу, под плотным ковриком, угадывалась неровная и жëсткая поверхность. Сзади, в углу палатки, стоял проигрыватель с двумя пластинами. На сорок пять оборотов, как я заметила.
Я с трудом поднялась на четвереньки, всë тело болело. Фонарь у меня на каске освещал только то место, куда я поворачиваю голову. Страшный сон продолжался. Название на конвертах пластинок: " Wonderful World " Луи Армстронга.
Я ничего не понимала. Что до проигрывателя, то это был, скорее электрофон, из тех, на котором я в детстве слушала сказки Перро и братьев Гримм. Рядом лежал дистанционный термометр и старый полароид. Пять кадров из шести были уже использовать, оставалось только щëлкнуть последний. Ерунда какая-то, бессмыслица. Всё эти предметы не вязались друг с другом, и цепь у меня на руке с ними не вязалась, да и вся ситуация сама по себе ни с чем не вязалась.
Стало так холодно, что пришлось сунуть руки в серые рукавицы. Я встала на ноги - в этом кошмаре вскочишь, - подняла ацетиленовый баллон и застегнула молнию. Резкий металлический звук всколыхнул множество воспоминаний. Проснулся дикарëм, под случайным ковром... Головокружение от неизвестного. Высоко в горах... Всë это было было так давно.
Я выбралась из палатки в ожидании, что увижу какое-то новое место, совсем чужое, но живое. Но снаружи вообще ничего не было. Ни границ, ни оттенков, ни переднего плана, ни заднего. Одна тьма. Единственным источником света был мой налобник. В голове у меня сразу возник образ погруженного в океанскую пучину батискафа, с его слабыми жëлтыми огнями. Я огляделась, но не увидела ничего, кроме скалы, палатки со старыми креплениями и какого-то тёмного пятна между камнями.
Я осторожно двинулась с места. Тёмное пятно обрело резкость. С того места, где оно находилось, ритмично поднимались облачка пара.
Оно было живое.