Гитара
Pieces. На английском это слово звучит иначе, не как на русском. Куски, кусочки. Созвучно с кусачками. Перерезанное горло – вот что такое кусачки, что-то крупное и острое, как осколки и их неаккуратные ни с чем не сравнимые болезненно острые края, неприятно отрезающие будто наспех порезанные куски. Бритва – это острые хирургически тонкие края, с мельчайшей точностью разделяющие плоть на такие же тонкие кусочки. Кусачки мельче секатора, потому ими сложнее проделать мелкую работу на крупных полотнах. Секатор острый, однако не предназначен для мелких деталей. Вот в чём взаимообратная связь размера инструмента и качества выполненной работы. Куски и кусочки даже звучат как-то негативно, другое дело pieces. Они могут быть чем угодно, какими угодно: плоскими и объёмными, большими и маленькими, аккуратными и небрежными. Но они всегда прямо ассоциируются с колюще-режущим: те же стёкла, ножницы, скальпели, капли крови, окропляющие белую куртку.
Одна из капель жалит глаз, попадая ровно в центр зрачка. Китар шокировано отшатывается, когда тело на несколько секунд зажимает дверьми лифта, а из изредка прерывающегося пульсирующего фонтана кровь пачкает новые берцы, белую кожанку и снова задевает лицо. Правый глаз чешется, замыленный не то от крови, не то от катаракты, не то от шока, вызванного ещё дёргающимся телом. Тишину колотящегося в панике сердца разрывает предистерический крик. Пять утра. Китар весь красный от чужой крови, его нижняя челюсть свободно дрожит, крик противный и пронзительный, срывающийся на верхних нотах – местный петух. В кои-то веки он оправдывает своё прозвище. Пять секунд, в которые двери лифта плотно держат Китара в своих руках, тянутся медленно, а когда они его наконец отпускают, то словно издевательски дают Китару право уйти. «Взгляни, ты стал первым зрителем моего искусства» - это то, что он слышит в поскрипывании открывающихся старых дверей. Он бежит к первой квартире ровно полсекунды, ослабевшие руки стучат в железную дверь самостоятельно, пока мозг судорожно ищет варианты, как забыть этот неудачный эпизод, а ноги бегут куда-то ещё, в другую сторону. Когда дверь в квартиру открывается, и из неё высовывается голова девочки лет десяти, Китар не может мыслить здраво, только закрывает ей глаза дрожащей рукой и зовёт отца. По иронии судьбы от постучал в свою же квартиру, и теперь всё, что запомнит о нём его маленькая сестра – это его шокированное лицо и испорченная одежда сразу после того, как он поклялся больше никогда не возвращаться. Отец что-то кричит в ответ, толкает дочь обратно в квартиру, приказывает уйти в свою комнату, хватает Китара за плечи, трясёт, и снова что-то кричит, пока не слышит звук открывающихся дверей лифта. Оттуда торчит тонкое запястье упавшего наконец-то тела. Запах мерзко-металлический пробивается в ноздри, когда отец набирает номер, а Китар наконец-то падает на холодный бетон подъездной клетки.
В голове еле слышно играет гитара, фальшиво, как это бывает на ненастроенном инструменте. Тонкие длинные пальцы с выкрашенными в чёрный ногтями перебирают старые струны пунктирно, а сильная доля совпадает с размеренным биением сердца. Он уже давно обещал другу перетянуть струны и настроить гитару, он ведь даже забрал её домой, всё забывал только новые струны купить.
Эти тонкие блестящие серебряные струны перетянуты теперь на шее Зи.
Пиздец.
Когда Китар соберётся с мыслями, он пожалеет, что не перетянул дурацкие струны раньше. Теперь он будет винить себя в случившимся...
Рука Зи лежала спокойно, только пальцы чуть подрагивали, удивительно попадая в метроритм мелодии в голове Китара.
- Как вы обнаружили тело? – перед глазами всё маячит полицейский в форме, тряся бумажками с будущим протоколом над головой, будто готовясь ударить его.
- Что? – Китар смотрит на него осоловелым взглядом, чуть щурится, пытаясь разглядеть что-то кроме тёмного пятна вместо человека, угрожающе нависающего над ним. – Какое тело?
В плечо прилетает тяжёлый удар.
- Сосредоточься! – сквозь шум вокруг Китару удаётся расслышать строгий голос отца.
Тёмное пятно перед лицом начинает отдаляться вместе с голосом отца. В голове гитарная партия с акустики сменяется на тяжёлый саунд Гибсона.
В глаза светят фонариком, спрашивают, сколько он видит пальцев, но всё, что видит Китар – мелкий перебор струн Гибсона тонкими пятью пальцами с выкрашенными в чёрный ногтями. Торчащая из лифта кисть мягко наиграла ему партию Ангуса Янга, он видел все пять – всё правильно, простая начальная математика: пять перед глазами и где-то сбоку ещё пять, прячущихся в полиэтилен. Были ли это одни и те же пальцы, или нет, но в сумме выходило десять. Ровно столько же, сколько лет его младшей сестре, стоящей в проёме их квартиры, совсем рядом стояла гитара Зи. На гитаре были сняты все струны. Моток новых торчал из кармана его друга, когда первая капля крови попала на Китара в лифте. С очередным вопросом от кого-то слева сознание начало покидать Китара. Наконец-то.
Позже Китар понял, что ждал этой минуты, ждал, как скоро он сможет достичь состояния, когда проснётся его чувство вины.
***
Когда Китар открывает глаза, в глазах всё ещё слегка мутно, правый видит ещё хуже, чем раньше, но зато белёсый свет не кажется настолько резким. Из груди вырывается тяжёлый вздох, больше похожий на всхлип, Китар проводит ладонью по лицу, пытаясь согнать остатки сна. Часы на соседней стене висят высоко, но именно их почему-то ему удаётся рассмотреть максимально чётко. Короткая стрелка замерла на пятёрке, длинная конвульсивно дёргается между 11 и числом, которое вызывает невыносимый звон в голове.
Взгляд начинает проясняться.
Глаза сами собой расширяются в осознании, пока Китар смотрит вниз на свои руки. Тонкие полоски шрамов, сросшиеся в небольшую надпись на запястьях, белеют в свете больничной лампы. Вокруг только кровать, мягкие стены и часы с заглючившей минутной стрелкой.
Китар в панике бросается к коричнево-ржавой двери с небольшим решетчатым окном на уровне его головы.
- Эй, тут кто-нибудь есть? – сквозь мелкую решётку он видит, как к двери приближаются два человека, тихо переговариваются, после слышит:
- Отойдите от двери на три шага, - Китар послушно отходит.
В коридоре больницы свет ещё бледнее, как-то даже болезненнее, поэтому доктор (тот, что в халате, определённо врач) и отец выглядят немного пугающе, когда оба решительно впиваются взглядом в Китара.
- Что происходит? – этот вопрос кажется ему действительно подходящим. Ему хотелось спросить, что с Зи, где он, Китар, и почему, зачем в его палате висят эти сломанные часы, совершенно издевательски показывающие числа пять и десять? Вопрос «что происходит» показался достаточно ёмким, чтобы узнать обо всём по порядку.
- Гилберт, вы... - начал доктор, но Китар его перебил.
- Меня зовут Китар.
Док посмотрел на отца вопросительно, что-то записал в карте пациента, шелестя жёлтыми листами, и обратился уже правильно.
- Китар, вы помните, как оказались здесь?
- Нет, я не понимаю даже, где именно нахожусь.
- Ага... - многозначительно протянул доктор, вновь что-то пометил, опустив взгляд на медкарту. – Сегодня в пять утра вы вышли из дома, вы помните это?
Конечно, Китар помнил. Отец лично вышвырнул его из квартиры после слов, что никогда в его доме не будет жить петух. Его весь подъезд так звал. Старообрядники.
- Да, мы поссорились с отцом, - он назвал его так намеренно и бросил мимолётный взгляд, проверяя, насколько изменится выражение его лица. Отец посмотрел в ответ сочувствующе. Переживает? – Я сказал, что ухожу, он пожелал мне никогда не возвращаться. Я простоял в подъезде некоторое время, потому что надеялся, что он передумает, - Китар осёкся. Стоило сказать правду, а не превращать свою речь в исповедь ради вымаливания прощения. – На самом деле, я просто хотел забрать гитару друга. Я... обещал ему заменить на ней струны.
Перед глазами возникло застывшее в гримасе лицо Зи, голова его накренилась набок, когда тонкая гитарная струна задела одну из мышц, разрывая её. Мышца была порезана ровно, плавным движением.
- Вы знаете, что делал ваш друг в лифте вашего дома?
- Он принёс струны. Я должен был натянуть их ещё неделю назад.
- Гилберт...
- Я Китар, - он терпеть не мог своё настоящее имя. Сколько бы прозвищ ему не придумывали, кто-то обязательно хотя бы раз называл его по имени, выбранном отцом. Доктор заинтересованно посмотрел на него. Что не так?
- Расскажите, Китар, почему вас так зовут?
Китар уже и не помнил, если честно, но спустя секунду после заданного вопроса рука зазудела так сильно, словно попыталась ему напомнить.
Белые шрамы тонкими линиями вдоль плеча рисовали на нём нотный стан, а на нём – линия поперёк и две на диагональ. K. На русском именно с этой буквы начиналось его новое имя.
- Я увлекался шрамированием, - он показывает запястье, после чего спокойно продолжил. - Зи называл меня cutter. А потом кто-то не так услышал, а я ещё и гитары чиню, вот и прижилось Китар.
Чёртов Зи и его отличное знание английского. И чёртово полное незнание английского остальными ребятами из их группы.
- Китар, вы помните, почему здесь оказались?
- Нет, я не знаю, - он повторяет тот же ответ. А что ещё сказать? - Что произошло?
Доктор покачал головой, и собирался уже встать и уйти, когда в дверь постучали, и в палату заглянула медсестра.
- Там полицейский. Вызывают пациента на допрос, - пропищала она и скрылась.
Док что-то прописал в карте, напоследок проверил его глаза, потом взял Китара под руку, и они вышли в коридор. Отец шёл медленными широкими шагами позади них.
На выходе из блока стояли двое полицейских. Почему они не могли провести допрос в палате, Китар так и не понял, но уточнять не стал.
- Как вы обнаружили тело? – Китар вздохнул. Снова.
- Я вышел из квартиры, когда не дождался, чтобы отец вышел и позвал меня обратно, я вызвал лифт, а приехал он уже... с Зи.
- Что было дальше?
- Что дальше? Ничего, я попытался выйти, но меня зажало дверьми лифта.
- Вы видели, кто это сделал?
- Я видел только струны.
Полицейские переглянулись.
- Как он оказался в вашем доме в пять утра?
- Я написал Зи, чтобы он привёз новые струны, - объяснять по сто раз одно и то же разным людям уже надоедало. – Видимо, он воспринял мои слова слишком буквально.
- Какие слова?
- Неси струны, если хочешь получить её обратно. Я написал ему это в сообщении. Если что, я имел в виду гитару. Он ждал неделю, пока я натяну новые струны, а тут ещё и отец... вот я и сказал, чтобы он принёс. Только я без гитары вышел из дома. Забыл у порога.
- Вы уверены, что больше ничего не говорили? Ничего, что бы он мог понять по-своему?
- Ничего. Что с ним произошло?
- До завершения расследования мы не можем разглашать деталей следствия. Спасибо за содействие.
Полицейские встали, развернулись и вышли из ординаторской.
Чушь какая-то.
***
Отпустили его из больницы с большой неохотой, но без письменного разрешения отца они не смогли бы его задержать ни на минуту дольше.
Уже на улице, стоя в своих новых берцах и белой кожаной куртке с мелкими едва заметными розовыми пятнами, Китар подставил лицо под капли моросящего дождя. В голове заиграли Линкины. Тяжёлая партия басухи сменилась голосом из воспоминания. Зи держал микрофон всегда так уверенно, будто бы он родился с ним. Если с гитарой он смотрелся как вошедший во вкус любитель, то с микрофоном – как прожжённый профессионал, как гений, как лучший.
Ладони рук Китара горели огнём, как раньше, когда он держал бритву в руках. Он никогда не делил себя на какие-то части, кусочки или что-то подобное. Китар с гитарой или с бритвой – это всегда был один человек. Изнутри просто шло нечто такое: острое, с ровными краями, тонкое. Зи говорил, что Китар романтик. Но именно он сам предложил покрасить волосы в один цвет. Бесновато-рыжий. А Китар все эти годы просто надеялся, что они продолжат играть вместе: он – на гитаре, Зи – на его нервах каждый раз, когда открывал рот. Его голос был именно тем, что доставало изнутри всё, что Китар так старательно хранил.
«Кх...ат...»
Перед глазами мелькнуло лицо, перекошенное болью. Они бы доверили друг другу всё, даже то, что оба скрывали от всего мира. Китар слышал голос Зи в это утро, когда он хрипел, произнося его имя. Несмотря на фонтан крови, несмотря на тонкую струну, продолжающую врезаться в горло всё глубже, он ещё что-то умудрялся говорить. Почему его руки были чисты? Он ведь должен был сопротивляться, когда кто-то накинул ему на шею этот микроскальпель.
Китар отошёл от больницы всего на несколько шагов, когда левая рука начала зудеть сильнее. Он посмотрел на неё. Тонкая красная полоса тянулась от плеча до безымянного пальца.
Двери лифта... его зажало так, что Китар не мог пошевелиться. Левой рукой он упирался во что-то тонкое и острое.
Когда отец оттолкнул его от сестры, он увидел его руку.
Его теперь обвинят в убийстве?
Но Китар не убивал Зи. Он ругался с отцом. Он писал Зи. Он собирался отдать другу его гитару, чтобы они продолжили репетировать вместе. Он не убивал.
***
Отец назвал его Гилберт, потому что когда-то давно они жили в штатах. Похоже, они с матерью надеялись остаться там. Но вот он, Китар, на лестничной клетке в пятиэтажке, где Зи снимал с парнями из группы квартиру. Это обычная кирпично-красная пятиэтажка в России. А сам Китар, похоже, встрял настолько, что его могут посадить за то, чего он не совершал.
Он постучал в дверь. Из квартиры доносилась громкая музыка, и никто не открыл. Ни через пять, ни через десять минут. Его теперь выгонят из группы? Парни тоже решат, что он цареубийца? Зи ведь был их царём, императором и богом. На него молились все. Даже Китар. Телефон в кармане завибрировал, пуская табун мурашек по всему телу. Он чертовски замёрз идти от больницы до дома полтора часа пешком.
«Самоубийство»
Сообщение пришло с номера отца.
Что ж, самоубийство – это же не убийство? Он теперь не виновен?
Вот только это же бред. Убивать себя, зачем? Из-за того, что Китар так долго не возвращал ему гитару? Он же просто написал ему принести струны? Он бы вернул её сегодня же. Зи бы пел, пока Китар натягивал новые струны, пока настраивал гитару. Китар бы показал Зи новые аккорды. Почему он не отдал эту дурацкую старую гитару раньше?
***
«Я могу сегодня остаться у тебя?»
«Отец и так на меня косо смотрит, будут проблемы».
Зи опустил взгляд. – «Я не могу вернуться домой».
Китар оторвал взгляд он грифа нового Гибсона.
«Если тебе нужна гитара, чтобы отвлечься от того, что произошло, я тебе просто перетяну струны, хорошо?»
«Ты уже два дня обещаешь. Сегодня я уже не смогу вернуться обратно».
«Завтра принесу, клянусь».
Китар не помнил, что такое случилось с Зи, от чего он сам и предложил отвлечься, но отчего-то, вспомнив этот недавний разговор, он почувствовал укол совести. Они оба были рыжие, оба носили берцы и косухи. У них был одинаковый пирсинг и три одинаковых напульсника на правой руке: Китар прятал шрамы, Зи – место, где их можно оставить. Они обы были левшами. Вот только Китар круто играл на гитаре, мастерски их чинил, а Зи пел, как ангел, зачитывал под барабанное соло как бог, и умел рычать.
Три недели назад – Китар вспомнил – он слышал, как Зи задушено мяукал в подсобке звукозаписывающей студии, в которой группа репетировала. Китар просто зашёл за своей курткой, потому быстро ретировался. Что бы не происходило внутри группы, его касалась только музыка. Даже если это вредит группе, вредит Зи, и весь подъезд называет самого Китара петухом...
Китар же не убивал Зи? Он не виновен?
Они оба были уверены, что английский язык благозвучнее, чем русский, поэтому разучивали песни AC/DC, Linkin Park и System of Dawn, стараясь писать что-то своё, рифмуя только на английском. Одна их песня настолько понравилась продюсеру, что он убедил их перевести её на русский, «для своей же аудитории, у вас две недели». Они тогда поспорили на счёт строчки, где повторялось pieces. Китар настаивал на кусках, Зи – на кусочках. В итоге оба сошлись, что pieces лучше всего. Оставили, как есть.
Похоже, Китар был просто более целым, чем Зи.
***
На самом деле, Китара так назвали не только потому, что кроме них двоих в группе больше никто не знал, что в английском u читается как «а» в слове cutter, а не как «и». Просто Зи всю жизнь называл себя Кат. Ему нравилось слово «резать», и он сам хотел себе это прозвище. Остальные и настояли на Китаре, когда барабанщик размашисто ударил Зи по заднице, а Зи сжался в комок, бросая тоскливые взгляды в Китара, который только любовно погладил шрамы на запястье и спрятал их под напульсники.
Кто бы ни называл Китара петухом, он скорее был страусом, тупым и с завязанными глазами. Если он не замечал очевидных просьб о помощи каждый раз, когда Зи оставался с ним наедине, смотрел только сверху вниз, как на мелкую сошку, упивался собственной любовью к своим шрамам и тому, что выплёскивалось из него, когда он слышал голос Зи, поющий о тех проблемах, которые ему были вообще не понятны, но трогали, как собственные.
- Что вы сделали с ним? – на следующий день после допроса он прижал того самого барабанщика (от бога, на самом деле).
Тот только оскалился и дернул плечом:
- Бога ради, Китар, иди ты к чёрту со своими намёками.
- Я же свидетель, могу высказать свои опасения ментам, они меня как раз сегодня на очередной допрос вызывают.
- Свидетель чего? Как Зи самовыпилился? Брось, Китар, какие опасения, не лей на меня своё же дерьмище. Если он тебе что-то там сказал, то не верь, кто захочет царя убивать? Я самолично бы убил любого за каждого из вас. Друзья? – он вопросительно поднял бровь.
Китар разжал пальцы, вцепившиеся в плечо вроде-как-друга.
В любом случае, Зи уже был мёртв. А в эти выходные семья должна была организовывать похороны.
Китара интересовала только та музыка, которой занималась их группа, что могло быть важнее? В копилку того, что никогда не должно было выйти наружу, добавилось чувство вины за то, что он мог как-то помочь Зи. Починить его гитару, позволить переночевать в своей комнате, честно представить отцу как своего друга. Поговорить с родителями, попросить маму понять, что музыка – это не то же самое, что любить тех, кого не стоит. Он любит музыку, это самое главное.
Отец пустил его домой сразу же, как только Китар постучал в дверь, будто ждал его у порога. На гитаре, стоящей у порога, блестели новые струны-скальпели. Китар молча снял берцы и куртку. Отец завернул на кухню, наверняка, он хочет поговорить. Но сейчас было гораздо важнее другое.
В мыльнице в ванной было скрытое отделение, где Китар хранил самое дорогое, что у него было (сразу после гитары). Лезвия. Вот что такое pieces. Это когда с каждым проведением края вдоль мягкой кожи ты будто бы делишься на что-то, что уже не собрать заново. Китар всегда режет уверенно, но сегодня это сложнее. ZC. ЗиКаттер. Если он причинит себе хоть какой-то вред, загладит ли это вину перед другом?
Китар сомневался.
Он надеялся, что бинты не будут слишком сильно выделяться из-под белых рукавов.
бренд гитары
соло-гитарист AC/DC
Linkin Park