For sale, baby shoes, never worn
For sale, baby shoes, never worn — написал Хемингуэй на барной салфетке, на спор ($10 с носа), когда его собутыльники усомнились в том, что в шесть слов можно уместить полный трагизма рассказ о смерти, отчаяньи и прочем подобном.
И выиграл. Отсыпали по десятке как миленькие, согласившись: да, мол, Хэм, старина, могёшь...
"Продаются детские ботиночки, неношеные". (Заметим; лаконичность русского языка уменьшила количество слов до четырёх без потери эмоциональной окраски).
Но всё это неправда.
Ложь, вымысел, литературная байка, а может быть даже и плагиат.
Нет, сама фраза, если воспринимать её как рассказ, потрясает своею глубиной и трагизмом, тут не поспоришь, и это действительно писательское мастерство: уместить в нескольких словах тяжёлую драму, описать семью, ждавшую ребёнка — и потерявшую его, или представить столь кратко рассказ о том как ребёночку были куплены туфельки, но — открытое окно, порыв ветра, занавеска, мать, возвращающаяся с обновкой, видит своего карапуза, стоящим на подоконнике третьего–пятого–седьмого этажа, видит как он машет ей пухлой в перетяжечках ручкой, оступается...
Увольте.
Но и Хемингуэй к этой истории и этому тексту относится только как человек, который всю жизнь был готов просидеть в баре, это да — но её он не писал.
Сейчас "For sale, baby shoes, never worn" приписывают именно ему, но если копнуть (см. ссылку в заголовке), то оказывается, что впервые фраза увидела свет, когда юного Эрнеста ещё мучили виолончельными уроками: в 1906 году («Айронвуд Ньюс Рекорд», «Краткие рассказы о городе», цитата 5, колонка 1, Айронвуд, Мичиган. Sic! — колонка кратких рассказов, т. е., редактор принял это именно как рассказ, а неизвестный писатель создал специально для этой колонки).
Впоследствии газеты не раз публиковали подобные микротексты, а бессоветсные рекламщики привлекали с помощью этих текстов внимание к банальным распродажам.
"Baby carriage for sale, never used" (Продаётся детская коляска, никогда не использовалась), "Baby’s hand made trousseau and baby’s bed for sale. Never been used" (Детские товары ручной работы и детская кровать на продажу. Не пользованные), и так далее.
Потом, в двадцатых (Хемингуэй в это время балбесничает, пишет ужасные рассказы об индейцах и работает репортёром) литературные редакторы уже ставили в пример начинающим литераторам этот микрорассказ, предлагая обратить внимание на лаконичность.
Читал ли Хэм это руководство для начинающих? Возможно.
Кто же притянул его к авторству трагической строки о детских ботиночках?
Не поверите: Артур Кларк.
Читал ли сэр Артур то американское пособие для редакторов и издателей? Вероятно.
Для чего он приписал фразу–рассказ Хемингуэю? Совершенно неясно.
(Тут надо сделать отступление, сказав, что Кларк был поклонником литературных тонкостей, палиндромов и прочей буквенной сумятицы. Размер... хммм... скажем так: уровень его таланта не позволял в полной мере использовать подобные вещи в своих сочинениях (могу судить только по русским переводам, пардон), но вот не заметить такого рассказа он точно не мог. Смотрите, к примеру, как он пишет из г. Коломбо на Цейлоне своему знакомому Дж. Роберту Коломбо: from Colombo to Colombo. Затейник... Не сравнить, конечно, с блистательным Набоковым, занимавшимся игрословием постоянно; чего стоит только "Адам Н. Епиллинтер, Есноп, Иллиной" из "Лолиты").
И вот, стало быть, возвращаясь к приписыванию Кларком известного рассказа другому писателю: в письме этому самому Коломбо сэр Артур пишет в 1991 году: да, именно Хемингуэй, в баре, написав на салфетке, выиграл кучу денег...
Зачем? Господь его поймёт, фантаста...
И эта байка ему почему–то понравилась, и спустя 8 лет он опубликовал её в Ридерс Дайджест, а годом позже — в сборнике "Привет, углеродные двуногие!" (Greetings, Carbon–Based Bipeds!).
Теперь этот спор и этот рассказ из шести слов вы почти всегда увидите с припиской "Эрнст Хемингуэй", а хитрый Кларк посмеивается где–то над олитой им "пулей"...
Кстати, английское flash fiction лучше отражает сам тип подобного литтворчества, чем русское "малая проза", а шестисловные мемуары издаются и переиздаются, и самый на мой взгляд пронзительный из них описывает предсмертную записку: "Ни цветов, ни похорон, ничего" (No flowers, no funeral, no nothing)...