Монастырь
Сегодня Елизавета Михайловна читала «Душевный лекарь: О перенесении скорбей». В нём были приведены цитаты из Библии, взятые из сочинений Святых Отцов:
Святитель Феофан, затворник Вышенский (1815–1894).
Человек – самолюбив и любит другого больше потому, что тот ему нужен. Эта слабость у человека часто простирается и на всё религиозное, святое, чтобы он любил Бога от всего сердца и от всей души (Ср.: Лк. 10, 27), дайте ему почувствовать всю нужду в Нем; поражайте его – держите его в чувстве постоянной зависимости от Него, в чувстве его совершенной нищеты – и тогда он будет обращаться к Богу; и искренно и пламенно оно (обращение) будет.
Книжка была дешёвенькая, всего-то 80 рублей, да и то, за ленивый сборник цитат, с такой низкосортной обложкой из нулевых, это было чересчур большой ценой. Но Петрюля Елизавета Михайловна впитывала в себя мудрости с удовольствием и радостью.
В этих цитатах, в которых одни находили себе способ лёгкого заработка, она находила успокоение и утешение, раздумывая над смыслом в стенах Донского монастыря. Большую часть времени Елизавета Михайловна сидела на стуле или на скамейке, рассматривала иконы, расписанные стены, людей, иногда ходила по монастырю, но в основном читала книжки, которые продавали в церковной лавке.
Здесь её многие знали в лицо, она была частой гостьей. Вот, приветливо кивнула проходящая мимо женщина в платке и зимней коричневой дублёнке, Ирина.
В дальней части монастыря, поодаль от Елизаветы Михайловны, скучилась группка бабулек, все конечно же в платках, низенькие, широкие и сгорбленные, они всегда ходили вместе, чтобы молиться, иногда помогали убирать в монастыре, протирали подсвечники или выносили мусор.
Ещё, с недавних пор, в монастырь начал заходить странный мужик, сильно младше её, даже молодой на её взгляд, с бородой и странной шишкой на лбу. К иконам он подходил, сняв чёрную шапку и прижав её к груди, шёл он быстрым и раздражённым шагом. При этом, когда он заходил в монастырь и замечал маленькую, сухую старушку в чёрной дублёнке и чёрной шапке сидящей в углу с какой-нибудь книжкой, злобно и подозрительно пялился на неё. Можно было даже подумать, что смотрел он на неё с некоторым испугом. Елизавета Михайловна считала, что шишка на лбу это наказание от Бога за какой-то страшный грех или метка Сатаны.
Так проходили дни Елизаветы в выходные, в будние дни она работала учителем литературы в школе неподалёку. Денег с преподавания и пенсии хватало, чтобы постоянно пополнять свою религиозную библиотеку дешёвыми книжками о православии и, чтобы вносить деньги на разные пожертвования, в Донском монастыре или в другие вместилища Бога. Она ходила по всем районным и около районным святыням, это было её паломничеством в свободное время.
Там она находила поддержку и силу, ответы на вопросы, которые её волновали. В этой среде она находила для себя более высокую причину жить, открывала для себя другую, духовную сторону жизни, которая закрыта для обычного обывателя, которому ничего неинтересно кроме его повседневных мелочных забот и бытовых проблем.
Тем временем, сразу за помеченным бесом, в монастырь зашел мальчик, на вид лет 15 - 16, в очках, и начал ходить по территории, рассматривая всё, что находилось внутри. Пока мальчик, как муха, бессмысленно ходил от одной стены к другой, от одной иконы к другой, Елизавета Михайловна терпеливо ждала в углу, как паук, она ждала и муха залетела в её уголок.
– «Привет, мальчик, тебя как зовут?»
– «Егор»,- удивлённо, но вежливо ответил мальчик.
– «А что же ты здесь делаешь, Егор? Разве не время школы?»
– «Да я так, гуляю просто, вот решил заглянуть посмотреть, а школу прогулял, там ерунда одна»
– «Ну это хорошо, что ты сюда зашёл, в школах действительно мало чего хорошего проходят, вот что у вас на биологии рассказывают, наверное, что человек от обезьяны произошёл?»
– «Ну да»
– «И ещё наверное, что Бог человека не создавал?»
– «Ну да»
– «То есть они говорят, что ты и я — обезьяны. Ты в это веришь?»
– «Да»,- у Егора было удивлённое лицо, он не ожидал, что разговор зайдёт в русло биологии и что ему придётся отвечать по школьной программе, всё-таки школу он сегодня прогуливал.
– «Тааааак, а ты скажи, ты верующий?»,- у женщины лицо заметно посуровело, одновременно с этим в дальнем углу монастыря вслух начали молиться бабушки, а прямо к Егору и Елизавете Михайловне подошла старушка в чёрном, пихнула сзади мальчика, чтобы он подвинулся и начала протирать подсвечник, ворча: «Трёшь и трёшь, целый день трёшь и трёшь, без остановки, так трёшь и трёшь.»
Тут и мужик с шишкой на лбу начал злобно пялиться на мальчика с женщиной. Всё это не могло не действовать на нервы, для Егора это казалось каким-то странным сном, каким-то бредом, какофония звуков: молитвы бабушек в углу, ворчание бабушки-уборщицы, злобный взгляд крестящегося мужика с шишкой и немигающий взгляд строгой женщины, которая не верила, что могла произойти от обезьяны.
– «Да, то есть нет»,- ответил Егор,- «неверующий»,- добавил он.
– «Ага, а родители, крещёные?»
– «Ну да, недавно только крестились»
– «Понятно, и тебя тоже надо крестить, а то вот ты какой вырос. Молитвы хоть знаешь?»
– «Нет»
Какофония звуков не прекращалась, всё так же нараспев читали молитвы бабушки, ворчала уборщица, пялился мужик. Елизавета Михайловна начала объяснять, уже дуреющему Егору, как важно креститься и читать правильные книжки и с какой стоит начать, как тут вдруг, как-будто из-под земли, появилась низенькая старушка с широким, добрым лицом, большим приплюснутым носом и большими руками с толстыми пальцами.
– «Внучек, а помоги мне, пожалуйста, донести мешки с мусором»
– «Конечно»,- Егор радостно принял это предложение
После того, как появилась старушка сразу пропала вся какофония звуков и настала приятная монастырская тишина. Было ли это случайным стечением обстоятельств или чем-то ещё, непонятным Егору, он не стал рисковать и тут же после того, как отнёс тяжеленные мешки с мусором, которые по замыслу руководства монастыря старушка должна была донести в одиночку, сбежал из монастыря и пошёл домой.
Елизавета Михайловна всё ждала, когда же придёт этот мальчик, но он не пришёл. Тогда она продолжила сидеть на стуле перед иконой и читать свою книжку. Добыча сорвалась.
В коридоре раздались бытовые, отработанные звуки: шуршание пакетов, возня с одеждой, с вешалкой, звук воды из крана, - на кухне появился мужчина лет 40: Петрюля Ярослав Владимирович.
– «Привет, мам»
– «Привет, Ярик»
– «Я тебе вот ужин приготовила, будешь?»
В ответ на это прозвучал неразборчивый, но утвердительный звук, на лице Ярика появилось задумчивое, ищущее выражение. Он начал бродить по квартире, обходя комнату за комнатой.
– «Что же ты не идёшь есть, куда ты пошёл?»
Ответа не было, минут через пять Ярик вернулся, с очками в руках.
– «В коридоре оставил, найти не мог, думал где же они. Очки для меня смешались со стулом и я никак не мог их разглядеть, поэтому всю квартиру обошёл пока искал, а они оказались в коридоре, откуда я их начал искать»,- его лицо выражало недоумение: как же он так мог, не найти очки,- говорило оно.
Он сел за стол, очки натянул на макушку, заправляя таким образом свои длинные волосы под них, использовать их по-прямому назначению было проблематично, ведь покрытие линз уже давно стёрлось и в очках прямо по центру были протёртые места, там находилось стекло. Сходить и купить новые очки или линзы всё как-то не находилось времени, а ещё в большей степени, желания.
Ярик начал есть.
Жил он с мамой в квартире, которую его родители получили, обменяв свою большую квартиру на окраине Москвы на квартиру поменьше, но в центре, рядом с тогда еще новой станцией метро «Шаболовская». Менялись с людьми пожилыми, уже вышедшими на пенсию, в центре им было шумно, неудобно ездить на дачу. С окраины намного ближе, поэтому они пошли на такой обмен. Им, в свою очередь, квартира была выдана администрацией Московского Электромеханического завода им. Владимира Ильича Ленина за чего-то там, когда-то там. Этих подробностей никто в семье уже не помнил.
Отец, Владимир Петрюля, умер в середине нулевых, в те неотёсанные годы, когда Москва еще не ушла полностью от девяностых: рекламные растяжки на всю улицу, ларьки в подземных переходах, строительный бум в Москве, куча торговых центров, активное строительство церквей и храмов. На них ещё везде собирали деньги, теперь в этих новостройках собирают деньги в разные фонды.
Москва очень сильно менялась тогда. В девяностых разрушалась Москва советская, а в нулевые на обломках строилась новая Москва. Отец остался в старой Москве.
Ярослав Владимирович покосился на церковную книжку, которую принесла Елизавета Михайловна, и спросил: «Ты же уже покупала такую, зачем тебе ещё одна?»
– «Нет, Ярик, то была другая: «Душевный лекарь: о семейной жизни»,- зря ты её не стал читать, может она бы тебе помогла, а то ты всё один»
– «Лучше бы печатали короткие формулировки законов естественных наук и продавали в церквях, толку бы больше было, может туда бы ходить перестали и студенты бы поумнее были, а то приходят, ничего не знают после школы»
– «Нет, ну почему ты не хочешь почитать, там же всё только полезное, умные, святые люди ерунду не скажут, поумнее всех ваших профессоров и ученых. Потому что они с Богом напрямую связаны и глаголят истину единственную в этом мире. А ты, орясина, сидишь и обо мне совсем не думаешь!»
Такое происходило часто. Почти каждый вечер.
– «Жена от тебя ушла и я скоро уйду, ты меня в могилу загонишь своей упёртостью»
– «Да заткнись ты, старая карга!»,- мгновенно вышел из себя Ярик,- «Заткнись! Хватит меня доводить и устраивать истерики, ты, выжившая из ума старуха! Всё! С меня на сегодня хватит, я ухожу!»,- с этими словами он встал. Встал неаккуратно и тарелка с ужином полетела вниз со стола, упала и разбилась.
– «Сама и убирай теперь, это твоя вина, что ты меня довела!»
С этими словами он ушёл, хлопнув со всей дури дверью на кухне, а потом и у себя в комнате, ещё и заперев её на ключ, чтобы нельзя было войти.
Мать начала убирать на кухне, после этого пошла в свою комнату. Квартира давно стала холодной и неуютной, последние огоньки семейного уюта и тепла ушли из неё много лет назад.
Комната её немного успокоила, тут был её личный мир. Старый коричневый шкаф из дерева был весь заставлен книгами: художественными советскими с шершавой бумажной или картонной обёрткой и новыми, с глянцевым покрытием, мягкие и твёрдые, на них уже были странные картинки, обычно абстрактные, научные книги, литературные журналы, книги по готовке, по шитью, по уборке и другим бытовым делам, старые учебники и куча религиозных книжек. На книжных полках лежали рамки с фотографиями родственников, ещё живых и уже не живых, рядом с не живыми стояли иконки. Фотография мамы, брата, мужа, а рядом иконки.
Воспоминания о хороших старых временах, в сравнении с настоящими, вызвали чувство смешанной тоски и обречённости. Она легла в кровать и почувствовала, как в напряжённых глазах начинает скапливаться влага, а из носа вытекать водица. Теперь она лежала в кровати и плакала от всего унижения, которое она пережила за последние годы. Когда-то были счастливые времена, кажется, что в другой жизни, а потом несчастья, всё покатилось. И вот теперь, она доживает свой век в одиночестве: раньше семья была единой и дружной, ходили в гости друг к другу, общались постоянно,- а потом, раз, и все разбежались. На маленькие семейки разбились и начали вымирать. В её семье два человека и всё идёт неправильно.
Плакала, плакала и заснула.